КОЛОКОЛЬЧИК

Ее звали Натальей. Она была маненька, ей было только семь лет. Иметь ее умерла
лет уже из полутора, отец был калека, да еще и пьяница. Пьяницей он был
издавна, но пока не был калекой и живая была женщина, то он как-то там хозяйствовал
на своем лоскутке земли. Но он, пидковзнувшися, упал на льду, переломил себе
руку и тогда уже мало что мог делать. А здесь женщина умерла. Он совсем распился
прогайнував хозяйство, продал землю, - остался сам ободранный домик. Он мало
когда бывал дома, а в том доме сидела Наталья.
Сидела и голодала. Хорошие люди заметили, что она голодает, начали призывать ее
к себе обедать, а затем как-то позаботились за бедную сироту, чтобы взята она к
сиротского дома. Наталья отвезена к губернии и там сдана к тому дому.
Хорошие люди говорили, что Натали будет там лучше. Она и сама силилась так думать
но чего-то ей страшно было туда ехать.
Как приехала, то стала вся ее жизнь по-новому.
Дома она голодала временами, а как не голодала, то наедалась хлеба и пустого
борщу со свеклой, потому что каша не ежедневно бывала; а теперь она могла есть добру вкусную
еду ежедневно и сколько захотела. Дома она ходила в драной, латаемой и задрипаний
одежде, а здесь была у нее одежда чистенькая: летом - легенькая, зимой - тепленькая
именно хорошо. Дома она мерзла в ободранном, нечупарний доме, спала на голым полатям
только в председатели, подмостив плохенькую подушечку, а здесь дома были большими, чистыми
тепле, и спала она на мягкой кровати, засланной тоненькой дерюгой. Дома ее
отец пьяный ругал, а временами бил, а здесь никто не дрался, не ругался: когда что нужно
было делать или не делать, то начальниця просто велела или запрещала завсигди
спокойным, ровным, одинаковым голосом, - она даже не кричала никогда. Это новое
спокойная жизнь в достатках сначала казалась Натали, после ее убогого сельского
жизнь, какими-то роскошами, каким-то пышным, барским, немного не царским, жизнью.
А все же Натали тяжело было жить.
Почему?
Она была совсем чужой среди этой жизни.
С самого начала ей пришлось привыкать до многих вещей, полностью ей новых, -
начиная из завички есть мясо не руками, а ножом и вилкой. Она никак не
умела пристромити кусок мяса в борще вилкой, а тогда отрезать его ножом:
обычно кусок выскакивал из-под ножа и из-под вилки и ляпал наземь или на
колени Натали или какой подруге, а борщ розхлюпувався на стол. Обляпанная подруга
сердилась и говорила: "От, ляпала недотепа! Деревенщина!"
Александра Петривна, начальниця, завважала Натали, что так нельзя делать, что
нужно быть осторожной и опрятной. Девушка и сама это хорошо знала, дак когда же она
никак не могла руководить теми струментами! Сейчас же, второго дня, она опять то
делала, а Александра Петривна велела ей выходить из-за стола и обедать самой
отдельно после всех. Она молча покорно выходила из-за стола и садилась в уголке.
Она смотрела на девушек, как они с удовольствием обедали, весело смеялись, как ни было
начальници (хоть им смеяться за обедом и заборонювано), и дожидала своей очереди.
В конечном итоге девушки начинали вставать, суя и стуча скамьями, некоторые в настоящий момент
бежали из дома, а некоторые оставались убирать зо столу, начальниця выходила. Тогда
Наталья должна была идти обедать. ей хотелось есть, и она молча садилась за стол. Деть
часто бывают нежалостливые, - обляпана Наталиним борщом подруга, а за ней и еще
кое-кто начинали кричать на Наталью:
- Деревенщина обида! Ляпало обидаи Убегайте, а то всех пообляпуе.
Наталья бросала есть. ей было стыд, тяжело, хотелось плакать, но она не плакала
только губы у нее дрожали и все ее лицо как-то кривилось. Она спускала свои
большие темные глаза наземь, ее длинные ресницы выразительно определялись тогда на зблидлому
лицу. Так она сидела молча, аж пока девушки облишували ее и бежали в садик.
Тогда она вставала, голодная шла в какой-то закоулочек и пряталась там так, чтобы
никто не видел, и сидела до тех пор, аж пока громко дзинькнет колокольчик, кличучи всех к
вечерней науки. Она вся вздрагивала из неожиданности, тогда тихо вставала и шла.
Понемногу она однако привыкла обедать так, как и все, но девушки все же дразнили ее
ляпалом. Это нечупарне фамилия никак не приставала к ее тоненькой небольшой
фигуры с черноволосой головкой, к ее задумчивому лицу с большими
огорченными глазами. Но уже как приложили, то так оно и осталось.
И с одеждой хлопоты. Это была вовсе не и сельская одежда, что в ней привыкла ходить
Наталья, - и была такая простая. А в ней Наталья чувствовала себя не по себе. А хуже всего
сначала было то, что она не умела как-то сама у нее наряжаться. Копается
копается и ничего не сделает. Нужно дожидать, пока Маринка, подруга, к ней
немного благосклонная, поможет. Но пока и поспие, аж здесь уже - дзень! дзень! дзень!
- зовет колокольчик к завтраку. Поспишаеться Наталья, руки у нее дрожат... боится
она опизнитися, потому что скоро колокольчик задзвоне, в настоящий момент бежать нужно.
Но понемногу и к одежде Наталья привыкла. Но никак не могла привыкнуть к барской
языки. Она ее очень плохо понимала, ей казано надеть другую "юпку", а она не
разбирала, что это говорится о юбке, и надевала пальто - тот кафтан, что сверху
надевают;
Она посылается в "чулан", а она шла наугад в какой-то дом, потому что не знала, что оно и
где оно тот "чулан"; ей велено учиться "прилежно", а она никак не могла
понять ..- зачем это, вчачися, нужно лежать, когда ей лучше сидеть. Много ее
подруг, хотя и сами были такие сначала, но теперь смеялись из нее, а Александра
Петровна звала ее неумной и говорила, что она совсем плохо учится. Наталья
действительно плохо училась, но не из-за того, что будто неумная была, нет! Дома она
все понимала, остроумная была разговаривать, знало множество сказок и песен. Никто из ее
подруг сельских лучше от нее не умел петь, а сказки, повествуя, она голосом
силилась делать вид тех зверей или людей, о которых говорила. А здесь здесь она была
неумная, потому что никак не ррзумила тех слов "що в книге пописано"... Выучившись
в конечном итоге читать, она насмешила весь класс, потому что прочитала: "Усердно занялся делом",
а пересказала то так: "У среду занявся дом".
- И сгорел? - спиталася, насмехаясь, учительница.
- И сгорел...- ответила Наталья, но, чувствуя, что что-то не так и ужасно
алея, сейчас же прибавила: - Нет, это в книге не написано...
Голосний хохот не дал ей дальше говорить. Весь класс реготавсь, аж слезы втирал. И
в Натали забринили на глазах слезы, но не из смеха.
С этого времени ее прозвано Средой, а Ляпалом звать оставили.
Весь класс навострял уха, как Среда вставала проказувати изученное: она не
только плохо его знала, а еще и завсигди говорила какую-то смешную бессмыслицу
увеселяя тем нудную лекцию.
А как она искренне учила те задания, сколько она работала, чтобы их знать, чтобы не
быть посмехом всему классовые! И не могла, до сих пор не могла осилить непонятной
книжки. И эта книжка делала с ее председателем что-то странное. Наталья блуждала по ней глазами и
мыслью, так, как ребенок блуждал бы темной ночи среди неизвестной бескрайней степи
ища пути домой. Она столько раз ошибалась, столько раз она осмеяна за
эти ошибки, даже наказуемый, что она теперь не была определена ни в одном слове, ли
понимает его, как надо. Написано "масло",- может, это и в самом деле то масло, о котором
до сих пор знала Наталья, а может, и что-то совсем другое: ведь думала она, что "орать" - это
на поле пахать, а сегодня она выругана глупой и сказана, что это значит -
орать; или вот вчера: она думала, что "рожа" то цветок таков, а ей говорят, что
это - морда... Может, и с маслом так будет... И понемногу Наталья совсем перестала
верить своей голове; она верила только потому, что скажет учительница, а свое мнение в
ее замирала, переставала жить, работать. Девушка действительно становилась глупой.
Зная себя и свое знание, она боялась того класса как огня и тем еще хуже делала
себе, потому что страх вигонив у нее из председателя и то, что та.м удерживалось так-сяк.
Эге, она боялась класса и вся вздрагивала мгновенно, услышав, как ударит гласный
колокольчик, приказывая ей к тому классу идти. "Дзень-дзень-дзень!" - раскатается
везде, а ей так и выявиться, как она стоит перед учительницей, бледнеет, червюние
опять бледнеет, мучается, силится что-то изгадати - и ничего не может...
Ох, этот уже ей колокольчик! Как он ей упекся! Он звонил на день шестнадцать раз!
Второго же дня, как она приехала сюда, ее поразил этот колокольчик.
Было утро, и она еще спала. Ей снилось родное село и то, что так часто бывало из
ею действительно.
Зелена-зелена, кв.итками змережена, лука, на той луци она из дивчатамии бегает и
играется. Ясно сияет сверх ими неба, пышно пахнут, вокруг цветки, всмихаючися к
ее своими червонимии, голубыми, желтенькими блестящими лычками... Звонко и
весело раскатывается по всей луци детский гаимир, смех. И так им, детям, красиво
так без меры красиво йи весело, что только птичкам свободным, щебету более свободно и
веселее, чем им... Да и она, Наталья, по-видимому, уже птичкой стала, потому что вот уже
она не на луци, а на иве ветвистой над водой, - широко широко розлилаася
весенняя вода, пойняла луга, огороды, и ива тая, где Наталья сидит, тоже в воде
аж гилля в ней купает... Сиидить Наталья и громко веснушки выкрикивает:
Разлились воды
На четыре броды...
И далеко водным путем разлегается тоненький голосок:
Соловей щебечет
Садики развивает...
Розвилися садики, и густи-густи - как лес. И в самом деле, это уже не садик, а лес
густой, а под дубком сидят они вдвоем: Наталья и ее подруга Оксанка... Это они
сюда спрятались от отца Наталиного: он пришел домой пьяный и хотел Наталью
бить, а она вырвалась и убежала, и здесь они с Оксаной спрятались... Они одна
одну так любят... Обнявшись, повествуют друг друга о своем горе и счастье...
Старшая и более сильная Оксана прижимает к себе маленькую Наталью, прижимает и целует...
Ох, как красиво, как дорого! Когда это сразу как громыхнет что-то над ими... Оглянулись
они, - аж позад их отец Наталин пьян... Вскрикнула Наталья как неистовая
ухватилась и побежала...
- Погоди! Куда ты? Ополоумела ли она? Несколько рук ухватило ее, держат. Она
расплющивает глаза и видит, что нет ни леса, ни Оксаны, ни отца, - круг ее
девушки, держат ее и говорят:
- Как исхопиться сонная, как побежит!.. Чего ты? Наталья сначала не знает, что ей
говорить, тогда отказывает:
- Испугалась... что-то загремело...
- Загремело? Вот глупая! Но то же у колокольчика ударено, чтобы мы вставали.
Оглянулась Наталья и видит, что круг ее девушки встают, убираются... Еще вся
дрожа из испуга, она и себе начала наряжаться, когда это опять неожиданно
ударил колокольчик и заставил ее вздрогнуть...
Тяжело грустный был тот день Натали. Она чувствовала всей своей душой, что прошло
ее счастье, которое не увидит она села родного, лугов цветастых, рощ зеленых; не
обнимет ее, не прижмет, не приголубит Оксанка... Слезы брызнули из глаз в
Натали, как она вспомнила Оксанку... Как она будет жить здесь без нее? Здесь и девушек
много, и все они не такие: все чужие, нет родных, нет подруги... Она убежала
от их, забилась в уголок и сидела там молча. Деть нашли ее, силились
вытянуть оттуда, занимали ее, но она мало и отзывалась. Некоторые смеялись из нее
что она такая дикая, некоторые жалели ее, но и те, которые жалели, не были такие, как
Оксанка, и Натали они были чужими. Она сидела и молчала. Деть ее бросили.
И пошли дни за днями. Среди людей обитаемая Наталья в одиночестве. Жила? Нет, она не
жила. Она слушалась - колокольчика. Колокольчик будил ее - она вставала, звал
завтракать - она шла, велел учиться - она училась, выпускал из класса после лекции
и опять приказывал садиться - она слушалась. И так все: сон, еда, пирушки, наука -
все колокольчик велел, говоря своим острым, ухови донимающим голосом. Теперь в
ее не было своей воли - он всю забрал. А она не привыкла к этому. Она привыкла
рано встав, выбегать на волю и ввесь день делать, что хочется: бегать
смеяться, борюкатися, плюскатися в чистых волнах окруженной зелеными камышами
реки. Вот жизнь! А здесь не есть жизнь, потому что он отнял волю.
Ей стало казаться, что он жив и что даже начальниця слушается его и через
то она такая завсигди одинаковая... Ее, Наталью, колокольчик знает и умышленно так выкрикивает
потому что хочет ей донять. Она, конечно, знала, что это не так, но не могла сбыться
той мысли. И она возненавидела его.
Она возненавидела его всей своей душой, всем своим сердцем, всеми своими
мыслями. Темными ночами она думала о том, как бы его сбыться. Разбить? Но
он крепок и высоко висит. Убежать от его? Не было куда.
Зненависть задавленная начала переминятися на од чай. Никогда Наталья не вырвется из
той тюрьмы, не сбудется своего врага. Разве что чрезвычайное сделается. Может, дом
эта, тюрьма эта, сгорит? Может, прогонят ее отсюда? Может, отец захочет назад ее
забрать? Может... много еще кое-чего думала бедная девочка, но ничего того не
делалось, и она знала, что ничего и не сделается. Безнадежность страшная обняла
Наталью...
А жизнь шла все одним строем. Она ела, пила, спала, вставала не из своей воли, а
из чужого приказа. Непонятная ей школьная наука подавила ей мозг, упевнила ее
что она, Наталья, глупая, ничего не хочет сама понимать и должна делать один
только: спрашивать старших и их слушаться. Когда хочешь ступнути, то сначала
спитайся, а тогда уже ступни. Другие девушки часто дурили начальницю: делали
крадучись, не питавшися. Она так не могла: очень уже подавленная у нее голова
была.
Может, еще слишком правдивая была и слишком пугливая. И она жила странной жизнью:
жизнью без своей воли, без надежды. С покорным неумным видом она слушалась
всего, что ей велено, не делала ничего, чего ей не наказувано. С подругами мало
когда и игралась, но часто пряталась от всех в садике и сидела в чаще сама
неподвижно. Сначала она пряталась таким робом, чтобы выплакаться, а теперь редко когда
плакала, а только сидела и смотрела: как листья зеленые колеблются, как жучок лезет.
ей нравилось это: ей тогда было спокойно. Подругам и начальници она казалась
безразличной ко всему, и девушки уже продразнили ее Сонной Средой - такая она была
с точки зрения. Хоть она спала мало: ночью больше лежала тихо, неподвижно и вспоминала
как листья зеленые колебались, как жучок лоз... Иногда свое село вспоминала... В душе
маленькой, детской глубоко и вдалеке от человеческого глаза пряталась тяжелая боль... И
никогда не переставало болеть.
Во дворе в их был глибокий-глибокий колодец. Однажды, как витягано из его
воду, Наталья наклонилась через цямриння и смотрела вниз. Глубоко глубоко
блестела там вода. Как далеко!..
- Не наклоняйся, потому что упадешь да и утопнеш, - сказали ей девушки.
- То что? - спиталася Наталья.
- Вот глупая! То жить не будешь.
Она опять хотела сказать: то что? - и остановилась и не сказала.
Но второго дня, как никого поблизости не было, она опять подошла к колодцу и
начала заглядывать в его. ее чего-то тянуло туда. Именно в это мгновение дзинькнул колокольчик
и она аж вся задрожала. Но странная вещь: с того дня, только услышит она колокольчика
в настоящий момент ей вспоминается колодец, и глубоко глубоко блестит в нем вода. Что, как
упадет она в колодец, то долго ли будет падать, пока воды достигнет?
С того времени мысль о колодйзь не пометала ее. Враг ее, колокольчик, шестнадцать
раз на день напоминал ей о его. Как он звонил, ей казалось, что он так и
произносит: топись! топись! топись! Он зучив ее к этой мысли, и эта мысль
воцарилась над ней полностью.
Вот только что наклоняться через сруб Александра Петривна остро запретила...
Но эта мысль так ее печет...
Она чуть ли не совсем перестала спать за ней.
Затуманенная голова мало что стала понимать толком. Она не работала, в ней
полностью воцарились только две вещи: глибокий-глибокий колодец и запрещение
наклоняться в его...
Однажды Наталья обобрала такое время, что Александра Петривна сама была в своей
дому. Она подошла к ее дверям и постучала. Сердце у нее замирало...
- Кто там? - отозвалась Александра Петривна.
- Это я.
- Кто?
- Наталья.
- Чего тебе? Иди.
Она вошла и стала около порога. Александра Петривна сидела за столом и что-то
писала, ее худое, сухое лицо выразительно определялось против окна своим профилем. Как
и завсигди, оно было спокойно, без улыбки.
Наталья стояла и смотрела на нее.
- Ну, дак чего же тебе? - И начальниця повернула председателя к Натали и, с пэром в
руке, дожидала, что и скажет.
- Олександре Петривно, позвольте мне топиться во дворе в колодце! - сказала
несмело девушка.
- Что?!
- Позвольте мне топиться...
Александра Петривна встала, подошла к ней ближе и глянула на нее.
- Ты больна?
- Нет.
- Дак что же ты говоришь?
- говорю Я... Я не хочу здесь жить... Я хочу топиться... Позвольте мне...
- Не смей этого и думать! - аж вскрикнула начальниця (Наталья еще не слышала, чтобы она
когда кричала).- Ишь, что выдумала! Я тебе велю не думать об этом никогда! Слышишь?
- Слышу...
- Я тебе запрещаю это. Понимаешь?
- Понимаю.
- Иди!
Девушка тихо вернулась и вышла.
Следком за ней вышла и начальниця - приказать своей помощнице, чтобы и бдела
неумную девушку.
В тот же день колодец накрыт возрастом и то веко замкнуто.
И в тот же день Наталья занемогла, и недомогала долго... хотя и встала-таки...

В Чернигове, 1897.

tecerkva.ru home page orthdox.ru