БЕЗ ХЛЕБА

Край села стоял дом плохенькая, а в ней жил крестьянин с женщиной и с ребенком -
мальчик был. небольшой, недавнечко родился. Уже третий год был, как они
обручились, - из чужого села он ее взял, - а все никак не могли сбиться на
хозяйство. В их только и было скота, что телочка, - купили ее прошлогоднюю весну, - и
и и недавно сдохла. А хотя бы и не сдохла, то все же кормить ничем было бы. Как
все недороды, то и самим есть ничего - не то что телочке. Поплакала Горпина за
телочкой, так разве с того добьется?
На весну совсем у крестьянина не стало хлеба. Недели три заемами жилы, а теперь
уже его знает, как и жить - никто и одалживать не стал, говорит всякий:
- Что я тебе буду одалживать? У меня в самого, может, деть голодные сидят, а тебе
давай, давай, а назад и не надейся. Ты уже вон у всего села напозичавсь. Здесь
сам за мешок хлеба, может, хтойзна-що отдал бы!
Раяла женщина Петрове к господину пойти, наняться. Пошел на соседний хутор - не взяли:
и так много, говорят, наймитов. Ко второму господину пошел, так тот глянул, что в
Петра одежда - лата на лате, подумал, что гольтипака, проходимец какой-то, - не
захотел и говорить.
- Прочь! - говорит, - много вас здесь ходит таких!.
Вовсе не знал Петр, что и делать. У кого лошадь была, так хоть возить барские
дрова из леса нанимались, а ему и того нельзя.
Одного утра встала Горпина на рассвете. Ребенок еще спал. Молодая женщина начала
тихесенько около печи хозяйничать, а Петра послала дров врубить. Хозяйничает, а сама
думает:
- Если бы эта неделя так-сяк перебутися, а там, может, помог бы господь, то поехала
бы к отцу в Сыворотку: могло бы они хоть из мешочек дали. Беда без коня: то села
бы, поехала, да и только; а теперь, пока-то выпросишь у кума того коня!
Отворились двери. Петр внес дрова, наземь бросает.
- И не громыхай так, ребенка пробудишь! - говорит Горпина.
Растопила молодая женщина в печи, постановила горшки. Тогда подошла к кадке из
мукой, глянула:
- Петре, а Петре!
- Гектар?
- А что мы вот робитимем?
- Как?
- Муки только на раз, да и то ковриги на две. Помолчал Петр, дальше говорит:
- Что же его сделаешь? Я уже и сам не знаю...
- Разве еще пойти попрохати?..
- И к кому же идти, когда во всех надолжались так, что никто уже не дает?
Горпина и сама это хорошо знала. Замолчали оба. Проснулся ребенок в колыбели
молодая женщина взяла ее на руки, начала кормить. Оно ухватилось голодное, да и бросило:
молока нет. Только еще сильнее заплакало. Говорит Горпина:
- Хоть бы уже сами, и этого ребенка не было, а то только смотришь, как оно
мучается: сама голодная и оно голодно ежедневно, потому что молока нет.
Петрове самом детский плач языков ножом сердце терзал. Так разве сожалением поможешь?
- Знаешь что, Петре? Пойди попрохай старосту - может, он из гамазеив даст?..
Молчит Петр, а ребенок все плачет, все языков ножом сердце корнает. Устав Петр, говорит:
- А пойду! Не сдыхать же из голода!
Взял шапку, еще постоял, подумал, а дальше и пошел молча. Он знал, что староста не
может сам дать, а все же пошел, чтобы хоть не слышать, как ребенок будет плакать.
- А может и даст? - думает, - кто его знает?.. Нужно попрохати хорошо. Жаль, что на
чвертку ратушным не является.
Пришел Петр в ратушу, вошел, перекрестился:
"Здорові, со средой!" сказал и стал около порога. Староста в углу за столом
сидел, а писарь из шкафа бумаги вынимал, по столу, раскладывая. Больше никого в
ратуши нет, только Петр и их двое. Вознамеривается все Петр сказать, и никак не
сможет. Думает: "А как скажет - нет, не дам?" И как подума об этом, подума, что тогда в
его дома и женщина, и ребенок, голодные будут сидеть, так дух ему перехватит, и не
вымолвит он ничего, только стоит около порога и шапку драную в руках мнет.
Видя староста, что ему чего-то нужно, а ничего не говорит он, стал сам спрашивать:
- А чего тебе, Петре?
Подошел Петр ближе, поклонился.
- К вашей милости, - говорит.
- Ну?
- Не положить гнива, пришел вот к вам... Вот уже третий день, мало что и едя
сидим... Сегодня и крошки в роте не было и муки нет...
- Ну, то что?
- Не положить гнива... Я уже везде просил, так кто же его одолжит, как в самого
может, нет?.. Так я вот... не позволили ли бы из гамазеив хоть мешочек дать?..
Глянул на его староста да и засмеялся.
- Ге, хлопче? Этого мы не можем своей волей сделать, на это разрешение от начальства
нужно.
- Вот управы земской, понимаешь? - говорит писарь.
- И оно так, - говорит Петр.- Но нельзя ли бы абы как там, хоть немножко?..
- Да и чудной же ты который, мужское! Ты же слышишь, что нет, никак нельзя.
Петр постоял, помолчал, да и говорит:
- И может оно так, и без управы?.. Хоть немного...
- И тебе же говорят, или нет? Позакладало тебе? - окрысился писарь.
А Петр все стоит, не идет. Он и сам не понимал, чего еще он ждал. Только как же
его идти налегке? Дома же и картофель уже затого поедят!.. Разве еще раз
спитатися?
- И я отдал бы скоро, вот только бы заработал, так и отдал бы...
Писарь совсем рассердился:
- И говорят же тебе, что нет! Что тебе, сто раз говорить? Хоть ты ему коляку на
председателю теши, а он все - дай и дай! Ну, люди!..
Пошел Петр из ратуши.
II
Забавляла Горпина ребенка, положила, - сама из последней муки спекла две
лепешки, борща и картофеля, сварила. Хозяйничает, а сама думает:
- Сегодня так-сяк перебудемося, да и завтра... Как дадут Петрове, то, может, и
к отцу не нужно будет ехать. Нет, хотя и дадут, а все же на сев нет, - ехать
не пройдет.
Вынула молодая женщина лепешки, дом вымела да и села прясть. У самой прядева не
было в этом году - сеять не должны были где, так чужое брала от повисма. Все за неделю
каких дни сорокивки заработает, а то и копну.
- Копну заробиши за неделю, а на карбованца съешь, - думает Горпина, нить
викручуючи. Когда слышит, скрипели синешни двери.
- По-видимому, Петр, - думает молодая женщина, - или несет же хоть что-либо?..
Действительно Петр. Вошел молча, сел на лаве, ничего и не говорит. Поглядела Горпина
на его и сразу угадала, что зря он ходил.
- Петре, - говорит, - ничего не дали?
- Говорят, что без господ земских нельзя...- уныло ответил Петр.
Молчат обок. Петр, потупя председателя, сидит сумний-сумний. А Горпина
склонилась на прялку и не прядет уже. Глянул на нее Петр, - такая она измучена
совсем осунулась. Так жалоба ему стало ее. Подошел к ней, обнял, да и говорит:
- Нечего, голубко моя, нечего! Не сокрушайся...
Подняла глаза Горпина, а в глазах слезы.
- Мы то перетерпеем, - говорит, - а ребенок как? Яковый ей терпеть?
Да и заплакала Горпина тихо... Впоследствии отозвалась опять:
- И уже же такая, по-видимому, наша судьба. Как бог поможет, то и перетерпеем.
То развлечь женщину хотел Петр, а теперь слышит, как в самого на сердце все тяжелее и
тяжелее становится. А как сказала она, что терпеть нужно, то и не удержался:
- И пока же его терпеть? - аж вскрикнул. -уже же и так, кажется, день не проходит
чтобы не терпели!
- И уже же, по-видимому, так бог дал! - опять говорит Горпина.
Петр нахмурился.
- И разве же мы уже такие грешные, разве же нет уже и гришниших од нас, что такое
беду мы терпим?
Ничего не сказала Горпина, замолчал и Петр похмурен. Молчит, а думы снуют в
председателю:
- Разве же то правда? За веще же должны от голода умирать? Староста не дал, а как
сам, разве не берет оттуда же? В прошлом году же украл четверть ячменя... Они
будут красть наше добро, а ты от голода умирай и ребенок пусть умирает!
Да и обняла Петра злоба; такая злоба в его в сердце зашевелилась сразу на
старосту, что и не сказать.
- Он в достатках, - Петр думает, - да еще и крадет, а я голоден, то что мне
делать?
И хтойзна-що сделал бы он старосте, так зажглось. Ухватился мрачный с места
пошел из дома. По двору блуждает, а мнение не кида:
- Не умирать же из голода! Мое же добро, не чье там, потому что и я же туда ссыпал, а
теперь, как мне есть ничего, так дать нельзя! Ну, так я же у вас не буду просить! Я
и сам без вас возьму!
И сколько он не думал, то все равно в голове стоит: "візьму!"
- Не чужое же я возьму, а свое. Когда не дают сами, нужен криткома брать.
И так он понемногу к той мысли привык, что вовсе не лякавсь ее. Сначала ему
казалось аж страшно, как он об этом думал, а теперь и даром, - привык. И как привык, и
не стал этого совсем бояться, тогда осмелился сделать так, как надумал.
- Пойду, дыру в гамазеи продолблю да и наточу! - думает Петр.
Только как об этом Горпини сказать? Он знал хорошо, что она отроду того не захочет
знал, что хоть как ее уговаривай, а на это не подговоришь. А что же его больше делать? Он
видел округа себя беда, а не мог потому беде предотвратить. Видел, что и люди не
хотели ему помощи дать. Вон староста крадет, а ему так не дал! Всюду неправда!..
И теперь ему не сдавались грехом украсть. А все-таки боялся говорить об этом
Горпини, потому что чувствовал себя, что и он не по правде делает.
А Горпина стала замечать, что с Петром делается нехорошо что-то. Все мрачный и
смутный ходит. Начнет она спрашивать, ничего не говорит, или: "Та да... Что-то председатель
болить". Иногда же глянет уныло так на нее да и откажет: "А из чего же его
веселому быть?"
Видела молодая женщина, что не такой стал Петр, а предотвратить беду не знала чем, только
сокрушалась еще сильнее.
А между тем хлеба уже не было, картофель всю поили, затого уже совсем ничего есть
будет. К отцу не пришлось Горпини поехать - коня никто не дал, а пешком разве же
легко сорок верстов к Сыворотке пройти, да еще и с ребенком. А покинуть дома ее
нельзя: и так едва живая той каплей молока, а как покинуть, тогда и совсем
хтойзна-що будет.
Видит все то Петр и опять сам себе говорит: "Візьму! Не сдыхать же, как собаке! Пусть
Горпина что хочет каже".
Однажды лежит он ночью с женщиной на полу, не спится ему, потому что мысли не
дают. Да и думает он:
"А что, как Горпини в настоящий момент скажу?"
Но не сказал, только еще сильнее начал с одной стороны на второй переворачиваться.
- Чего ты, Петре?
- Ничего, - говорит.
Стала уже дремать Горпина, когда слышит, зовет Петр:
- Горпино!
- Гектар?
- Знаешь что...
- Ну?
Стал Петр, опять боится говорить.
- И я ничего... Я хотел спросить, есть ли у нас вода в доме? Пить хочу.
- И в кадке же...
Устав Петр, как будто воду пошел пить, а в самого мысль: "Сказати? Но уже же од ее
не спрячешься - или теперь, тогда ли, а говорить доведеться".
Пришел, опять лег около женщины, укрылся.
- Горпино, что же дальше робитимем?
Ничего не говорит молодая женщина: она уже все мысли передумала, и ничего не выдумала.
Тогда Петр начал, заникуючись:
- А я... я... Знаешь, что я думаю?
- Что?
Да и опять Петр зупинивсь, дальше сразу заговорил быстро, вроде бы поспишаеться:
- Не сдыхать же из голода!.. Им ничего - вон и староста: сам деньги общественны
крадет, а нам хлеб куска не дает. Разве же нет и нашего там? Пусть! Панькатися из
ими, что ли? Разве они понимают? Взять и наточить из гамазеи!..
- Бог с тобой, Петре! Что ты говоришь? Аж рассердился Петр:
- А что же, из голода, - говорит, - умирать?
- Грех, Петре! На то божья воля!.. Бог так дал... А чужого не двинься!
- Грех! А от голода умирать - как? Разве я своей волей иду?
- Дак Что, Петре, - перетерпеть нужно... Не ходы!..
Страшно сразу стало Горпини. Прижала она мужчину.
- Петре, нечего! Бог поможет... Пойдешь сам к отцу, они дадут... А то покинь
совсем покинь! Грех!
То колебался хоть немного Петр, а теперь, как стала Горпина уговаривать, опять поднялась
в его на людей злоба, так и клекочет в груди.
- Пойду, - говорит, - не говори мне ничего, - пойду!
III
День поминув, ночь насунула. Дождался Петр северу, оделся, взял с собой три
мешки и сверл да и пошел к гамазеив.
Ночь была темной. Петр перешел свой огород, вышел на выгон. На душе в его как-то
спокойно было. Он уже раз осмелился сделать это дело и больше не думал о том
какое оно. "Піду да и украду",- думал он, и ему не казалось, что он плохо
делает, потому что он просто забыл об этом, вроде бы об этом и думать не было чего.
Спокойно и смело шел, ничего, не пугаясь.
Вот выгон кончается, что-то зачернело издалека. "Гамазеї",-подумав Петр.-"У
сторож гамазинника уже не светится, - будут полны три мишки".
Легкой поступью пошел дальше. Уже недалеко! Только, что это? Громко, звонко
видгукнувсь в воздухе крик. По-видимому, сыч. Опять кричит "нявка" - нет, это сова. И
сразу страшно Петрове стало. Что-то перехватило дух, сердце застукало в груди.
Он остановился, стал прислушиваться. За спиной аж морозом сыпнуло.
- Поймают, поймают! Вор!..
И снова сразу, как будто снегом осыпало. То смелый был и спокойный, а теперь все то
исчезло. Он весь дрожал.
- Идти, не идти ли? - думал он. - А как поймают?
Он опять начал прислушиваться. Но вокруг везде было так тихо, что он мог слышать
как в его в груди взбалтывалось сердце.
- Может, вернуться?.. А завтра опять будем без хлеба!.. Ни уже - пойду!
И он тихо-тихо начал прокрадываться к гамазеив; подошел к их, еще раз озирнувсь
округа. В темноте ничего не видко. Тогда полез под здание. Ежегодно ссыпав зерно
в закрома, знал, из какого они боку. Осторожно подлез он к тому месту, лег на
спину. Тогда наставил сверло, начал вертеть. Сухое дерево немного затрещало. Петр
зупинивсь, прислушиваясь. Дальше снова начал делать. Сверло более глубокое и более глубокое
влезало в дерево - вскоре и дыра будет. Петр что было мочи нажал на
сверло, лежа на спине.
- Ау! Семене! Е, стонадцать кип!..
Петр здригнувсь. Кто это? Сторож? Сердце колихнулось в груди, а дальше словно
застывший - Петр слушал. Холодный пот выступил в его на лбу. Он так и
окаменел, подняв руки вверх к сверлу. Опять слышать:
- Семене! Семене!.. А,, чтобы тебе! Ну, я и сам, разве мне что? Не умею запеть?..
Стонадцать!.. Гей!..
Ой там за буераком
Танцевала рыба с раком...
Пьяную песню слышать было около самой гамазеи. И как кто-то идет, слышать.
Но гей: танцевала рыба с раком
А лук...
- Тю на твоего отца!.. Чего сюда? Нет, я сюда не хочу, домой пойду!
Гей, а лук с чесноком
А девушка с казаком!
Пьяный пошел. Голос и поступь утихли. Петр не ворушивсь. Он задержал духа и
ждал. Вот уже никого не слышать. Он еще прислухавсь. Нет, нет никого. Тогда последним
натиском он довертел дыру. Налапав мешок, подставил, вытянул сверло. Зерно
сыпнуло. Трусячись, как в лихорадке, Петр понасыпал все три мешка. Гамазеи были
низко при земле, то нельзя было полные понасыпать. Однако, что теперь делать?
Покинуть дыру незаслоненную - зерно вытечет на землю, завтра увидят, найдут.
Нужно заткнуть. И чего это он не взял затычки?
Петр заслонил дыру одной рукой, а второй начал искать травы на затычку. Трава
не росла под гамазеями. Вспомнил, что в его есть платок. Нашел ее, так-сяк заткнул
дыру. Тогда вытянул один узел из-под гамазеи, стал и думает:
- Домой нести? Нет, то очень долго будет. Попереношу на могилу, пусть там
перележат пока еще.
Могила была за селом, на этом же выгоне, там, где когда-то границя шла, а теперь
только вал остался высокий. Поспишаючись, отнес Петр один узел. Те два
узлы были меньше, он забрал их сразу. Все три он спрятал на могиле в
сорняке. Хотел был домой идти, и опять о дыре вспомнил. Нужно взять лучшую
затычку, а то платок когда бы не выпала. Он тихо прошел к чьему-то плетню
выломил обрубок и пошел опять к гамазеив. Подлез упъять, осторожно вытянул платок
и заткнул дыру деревянной затычкой. Обрубок именно прийшовсь и крепко торчал в
дыре. Петр попробовал - хорошо. По-видимому, наземь немного зерна рассыпалось. Он
помацки позагортав его землей.
Вернулся домой, вошел в дом.
- Горпино!
Ничего не слышать. По-видимому, спит. Лег он на полати, не разуваясь, только свиту
сбросил.
- Горпино, ты спишь?
- Ну?
- Я спрятал на могиле...
- Обо мне где хоть прячь, а я тебе в помощи не буду!
Замолчал Петр.
IV
Никому и по мнению не упало, чтобы можно было украсть хлеб из замкнутой гамазеи. Но
и кража была небольшой, то не очень и заметная. Видя Петр, что нигде ничего
о краже не слышать, перенес рожь домой. Но его стало не надолго. Упъять хоть
опять красть иди. Но только здесь немножко помогла судьба. У соседнего господина Петр
впрохавсь в работы по найму. Стал он жить у господина, только ночевать домой ходил. Дома
бедность осталась бедностью, но и за то хвалить бога, что хоть голодные не сидели. А
о краже и до сих пор не чуть было ничего. Петр успокоился.
Следовательно нет, не успокоился... Он давно уже потерял свой покой, давно его не
стало, аж из той темной ночи, как он под гамазеями был. И не кража стала
его мучать, нет! О ней он сначала и не думал. Только же Горпина языков не и к
его стала. Исчезли те разговоры искренние и ласковые, - теперь она с мужчиной иногда и
слово не скажет за день - сумна-сумна ходит. Дальше и в работы по найму пошел Петр
стал только вечером женщину видеть - не пособилося. Все молчит. То еженощно Петр
ходил, а то уже только дважды, трижды на неделю, потому что знает, что дома не поздравят
не загомонять, что дома еще более тяжелое на сердце будет. Он не упрекал женщину: его самого
уже начинало грызть упоминание о том деле. Днем, среди беспрестанной работы, еще не так
было тяжело - забывалось; а в те ночи, что он то у господина, то дома ночевал, в тех
мрачные ночи не было ему покоя. Потому что погибло его счастье, может, навеки погибло.
А оно же было когда-то, то счастье, было даже и тогда, как голод их мучал. А теперь
все исчезло. Только грудь печет, так печет... "Хоч бы наказание, и не такая. Хоть бы
наругала меня, хоть бы упрекала, а то молчит, ничего не говорит, а как былина сохне".
Это было в воскресенье вечером. Петр сидел дома около стола, а Горпина на полу ребенка
колихала. Каганец понемногу мигал, и при его свете женщина казалась еще больше
измученной, чем днем. Лицо исхудавший, глаза позападали, и какая-то мука светилась в
их в то время, как она их поднимала от колыбели. Сожаление сжало сердце Петрове.
Устав он, подошел, сел около нее.
- Горпино!
Она молча подняла на его смутные глаза.
- Горпино! Пока мы будем так мучаться?..
В его порвался голос; что-то сжало, языков клещами, горло. А она все молчала.
Едва победил себя Петр, опять почав:
- Оба мы погибаем... Вся душа перемучилась... Скажи мне, что ты имеешь на мысли
скажи, потому что пока же так жить?..
Она снова глянула на его своими позападалими глазами и тихо спустила их наземь. И
Петрове показалось, что тот взгляд достиг ему аж в сердце и как ножом порезал его.
- А что я тебе скажу? - начала она тихо.- Ведь ты сам знаешь... Я говорила - не
делай... Когда же не сила моя... я любила тебя, а ты вором зробивсь.
- Пусть и так, - говорит Петр, - но ты знаешь, я не тем это сделал, что... ты
знаешь, что нельзя было этого не сделать...
- Я знаю, - тихо отказала Горпина.- Все то я. знаю... Но что же я с собой сделаю
когда я не могу, когда мне невмоготу до того привыкнуть. Лучше бы я от голода умерла
чем это произошло!
Она все ниже и ниже наклонялась к колыбели.
- Какая теперь жизнь будет?.. Не жизнь, а мука... Ждала ли же я того, надеялась ли!
И она тяжело зарыдала, припав к колыбели и дерясь председателем о ее бильця.
Испуганный ребенок проснулся и себе заплакала. А Горпина языки не слышала ее. Долго
она прятала свою муку, и вот теперь и мука слезами взорвалась. Только же не
помогли те слезы, не вынесли беду из души.
V
Еще большая грусть обняла Петра. За последнюю неделю он перемучився так, что и
познать его нельзя было. Дума по думе проходили в Петровий председателю, все черные
неприветливые думы. Раз, среди ночи, в его промелькнуло в голове: сознаться? В
острог замкнут... Там с ворами, с разбойниками... А разве он не сам вор.?
Ну и пусть в путы закукуют, поведут... А сын? А Горпина? Что тогда с сыном будет?
- Что! А теперь разве лучше? Теперь мне женщина - не женщина, как будто и ребенок - не моя
ребенок... Хуже не будет, и хоть Горпини может станет легче, как меня не будет видеть.
И что больше он думал об этом, то все сильнее хотелось ему все рассказать
крикнуть: "Це я!.."
И в его оборотом шла голова. Он ходил совсем как неистовый, и его позападали
глаза иногда так страшно блестели, что Горпина временами пугалась его.
И вот наступило время, осмелился он. Это было в воскресенье. Срок у господина он уже выбыл и
жил дома. Он устав рано и молча начал производиться около хозяйства.
- Разве все сказать ей? - думал он.- Нет, как-то страшно. Пусть узнает сама
как уже сделано будет.
И он слонялся на дворе, неъввиходив в дом, потому что ему тяжело было видеть женщину.
Так-сяк перебувся к обед. По обеде одягсь, глянул на Горпину и опять подумал:
"Сказати?.." Она молча хозяйничала около печи и не смотрела на его. Он
одвернувсь, перехрестивсь и пошел из дома.
Горпину удивил Петр тем, что идя помоливсь. Но она не остановила его: ей
тяжело было с ним разговаривать. Она и теперь любила его, и тем-то еще более тяжелое ей на
сердце было тогда, как она вспоминала, что ее муж - вор.
Петр тихо шел к волости. Его встречали люди, а он и не видел их, - так
овладели его мыслями. А однако он был как-то чрезвычайно спокоен. Именно так, как
тогда, когда он шел красть, именно так и теперь какой-то странный покой обнял его.
Но как увидел круг волости общество, сердце сеялось ему смуту в груди. Как он
скажет перед обществом? Разве подождать, пока разойдутся, и сказать самому
старосте?
Между тем он приближался к обществу. Он и сам не помнил, как протолпился
промеж людей вплоть до ларька. На рундуци стоял писарь, что-то читал. Петр стал
ждать. Голос писаря видбивавсь в ушах, но слова понять он не мог. Но он
и не силился прислушиваться к их. Председатель ему пылала.
Что это? Общество загвалтувала - это писарь дочитал.Уже время.
Он снял шапку и начал:
- Люди добре!..
Общество немного стихло.
- Петр что-то говорит, слушайте!
- И чего там ему нужно?
- И слушайте уже, что мужчина говорит!
Петрове перехватило дух, он едва дышал.
- Люди добре! Простите меня, потому что я вор! Я украл из гамазеи...
И то сказав, он упал к ногам общества.

Общество едва понятно, за веще Петр зовет себя вором, потому что никому и по мнению не
упало, что из гамазеи украденный. Писарь велел был арестовать Петра, и общество не
дала:
- Это наше добро, наш и суд, - звали люди. Но общество ничего не сделало Петрове.
Он набрал три полных мешка хлеба и отвез в гамазеи. И словно во второй раз на мир
родился тогда. Общество не умом, а как-то сердцем услышала, как Петр мог дойти до
такого дела, и никто больше не вспоминал о его. Сам Петр понемногу успокоился.
И Горпина снова стала его Горпиной, такой, как и первое была... И стали они опять
жить, как жили...
1884.

ВТП "ОРТЕКС Лтд" Украина Рогатинщина - опильски... Укргидроспецбуд