СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ


(Отрывки из повести)


Солнечный луч в широком понимании - символ знаний, которым интеллигенты-культурники стремились просветить крестьян для улучшения их судьбы. Именно этой цели - просветительской работе среди народа - и отдается главный герой повести Марко Кравченко. Сын
сапожника, который рано остался сиротой, он уже как студент последнего курса историко-филологического факультета одного из университетов приезжает на за-прошення помещика Горо донского в его имение около "зшахтаризованого" села и пытается собственным примером реализовать заветную идею, какой прой-нявся, - сближение интеллигента народолюбца с простым народом, пробу-дження национального сознания и высокой морали у крестьян.
И
...случилась неожиданная беда: пьяный отец упал на улице и не вернувсь в сию ночь домой. Утром он найден замерзшего.
Страшно это поразило душу шестнадцатилетнему парню. Сколько он пере-мучився за то время, пока это хоть немного забылось, - он и теперь не может спокойно вспоминать. Но один осталось и никогда не забудется: то, что он намислив, си-дячи над отцовым трупом. Он думал:
- В тяжелой работе звикували свой возраст мать и отец, -робота их, в гроб поло-жила. Из чего же они могли развлечься? Ничего - только труд, бедность, горе. И осталась водка!.. Хоть бы грамотный отец был, а то даже книжку не мог почитать.
И Марко, вздрагивая из страха, представлял себе темную беспросветную отцову жизнь: труд, труд, труд, - больше ничего. Зачем же и труд? Какая ее цель? Какая цель всей отцовой жизни? Отец этого не знал, и незачем удивляться, что он пил: то душа искала хоть какого выхода из той беспросветной жизни.
Марко вспоминал, что так живут все городские рабочие, Он знал, как живут крестьяне, но думал, что и там так же. И он начал пугаться. Зачем же такая жизнь? И до чего такая жизнь доведет? Ему казалось, что доведет такую жизнь до Здичиння-Як же предотвратить это? Только образованием - опять казалось; Марочные. Он еще ма-ло думал тогда о социальных и экономических обстоятельствах, а все звертав на образование. И с того времени он сделался борцом за нее. Он поклялся в душе отдать свое, жизнь на услугу просветительству... Впоследствии его взгляд расширялся. Он увидел, что здесь были еще и другие причины - социальные и экономические. Он и их начал принимать во внимание, но сие не отменило его намерений.
II
едучи Марко на село, должен был намерение ближе присмотреться к крестьянской жизни, к народу. Ему приходилось и впереди видеть село, но больше нашвид-коруч, и он очень заинтересовался глянуть на его внимательнее. Тем-то, проживя из ти-ждень на новом месте, он под вечер в воскресенье пошел на слободу.
Пошел просто улицей, интересно разглядывая на все. На взгляд село бу-ло не очень приветливо, как чуть ли не все степные села. Правда, вальковани или каменные из камню дома были по большей части достаточно большими, но и только же того. Серые или рыжие плетни, кладущиеся из камней, временами на гнояци, что, торчала з-межи камней, были далеко более грустны и более ненарядны от веселых плетней, что к их Марк привык в своем крае. Но больше всего его поражало то, что круг домов мало где и в, идко было какое дерево: белели, а иногда и рыжели дома, рыжели плетни, серела покрытая пылью улица - и ни веточки зеленой, которая закрасила бы, развеселила бы все. Только вдалеке от домов, в конце огородов над рекой, видно было немного какого-то дерева - словно садовина и несколько ив.
Пройдя, Марко из гони увидел, что навстречу нему идет толпа па-рубкив. Парни были в красных кумачовых на выпуск рубашках, пидперезувани игрушечными поясами;
некоторые накинули на плече чумарки, а некоторые, поверх рубашек, одели "жакет-ки", некшталтно пошиты на селе из черкасину или которой другой сельской ткани. Сапоги были на высоких пробках, с длинными голенищами, в некоторых повимережувани-ми густо медными "пістонами". На головах фуражки, сбитые на затылок. Некоторые парни были даже плохо повмивани после работы в угольной шахте (из нее во-ни поприходили вчера вечером домой), но видимо гордились своей одеждой. Парни шли быстро, махая, руками. Один играл на гармонии, все пели, ви-гукуючи;
Параход идет с тиражом
Две Параши сидят рядом
Они рядишком сидят
Папиросочки курят.
"Ось она - сегодняшняя] народная поезия", - горько подумал Марко и пошел дальше. Под одним домом сидела кучка не девушек, а еще пиддивкив - лет три-надцятех или четырнадцати, - и си пели песни, которые научились от своих старших сестер. Марко всей! не слышал, - разобрало только начало:
Проституток, проституток витирок
Ис трахтира в погрибок:
Там бутилки шевеляцця
А стаканы говорят:
В гуляньи при компаньи
Паринь девушку обнял...
"Боже мой! - что же это оно такое? Пусть бы уже парни, а то девушки не стесняются петь такую песню!"
Он присматривался к женской одежде - она не была вкраинска: чуть ли не на всех девушках поверх рубашек какие-то некшталтни, нечупарни "ситцеві кохти" висели как мешки. Некоторые были без кохтив, и на двух из их Марк увидел не вкраинску рубашку: полных рукавов нет, но коротенькие, косо срезаемые, и вся рубашка пошита подобием горожан-ских мужских рубашек.
Уже совсем смеркалось. На селе посвитилися. Парни и девушки сильнее запели. Некоторые группы пели так близко, что Марко разбирал слова. Из одного края слышалось;
Ой ты, Ваня, ты розсукин сын такои
Г Где ты, Ваня, сюю ночку ночувал?
В карты ли, в игранти ли прогулял?
В Палаче ли на перинах пролежал?
А где-то тоненькие детские голоса, триндикаючи к танцам, приспевали:
Улюбився-урезался!
Бил бы ножик, - зарезалсяи
Давай ножик, погастрей
Зарежуся пвскарейи
Марко вернувсь в свой дом мрачный и задумчивый. Все, что он видел, поразило его да еще и очень плохо. Тяжелые думы овладели ему председателем. Он по-чув потребность искренне с кем; поговорить и сел писать письма к своему другу Семену Лисовского. Списал ему все сцены, которые сегодня видел, а в конце прибавил:
"Я на вовсе не то надеялся. До сих пор я представлял себе простой народ так, что он спрятал в себе наше национальное сокровище - наш язык, обычаи, поэзию. Но вместо поэзии я услышал "іс трахтира в погрибок", вместо искренне народноимови - ломаную мешанину. Об обычаях не знаю, но все, что видел, доказывает, что и они не удержались. И этот шинок, и этот разговор парней, о девушках, и эти девушки, что спи-вають таких песен... Грустно, Семене, грустно! Может, хоть у тебя есть что отраднее - развлеки!.."
Занимали за стол, начался гуртовой разговор. Только господин Городинский, за-всигди разговорчивый, теперь чего-то супился. В его случился спор с людьми, он не мог ее никак забыть и наконец таки не стерпел и рассказал всем.
- Подумайте, пять десятин наилучшей пшеницы вытоптали подлюги! Сегодня предпочитал заняв, - пришли, говорят: Оддайте! - Оддайте! - и такие уже ласковые и вежливые!.. Нет, врете, - заплатите мне за пять десятин пшеницы!
- Заплатят они вам! - обозвался Голубов. - Разве вы не знаете этого хамства: они совету бы интеллигентного человека съесть! Разве для их существует собственность? Во-ни только свою собственность умеют уважать.
- А барской - никогда - прервал Городинский. - Сие правда. Мы и мужики - сие два врага. Мужик выискивает всякой возможности обмануть, обворовать, пид-вести под монастырь господина.
- Неужели так? - спросил Марко.
- А вы еще не знаете, - повернувсь к его старый Городинский. - Вы еще не знаете этих мошенникив? Но знаете вы, что у меня, с тех пор, как я хозяйничаю, еще не было из ими условия, которое бы они полностью, так, как нужно, сдержали.
- То зачем же вы с ними имеете дело? - спросил Марко.
- Как - зачем имеете дело? - удивился господин. - Нужно же мне хазяйнува-ти, нужно же из чего-то жить.
- Выходит, что вы все же польза од их имеете?
- Уже же имею! Зачем же бы я беспокоился с этими подлюгами! А когда делаешь дело, то делай честно, а не ежедневное надувательство!
- Извиняйте, вы бывали когда на селе? - спросил у Марка Голубов.
- Бывал, но очень на короткое время.
- Жаль, что вы не были дольше и не хозяйничали сами, - тогда вы зна-ли бы что это за цацы. им нет ни законов, ни религии, - ничего святого. Сие не люди, а свиньи!
Кровь вспыхнула у Марка, как он услышал эту обиду, кинену на его народ. Но он здержавсь, да еще до того здесь пристал к разговору Иван Дмитриевич.
- Я полностью соглашаюсь с вами, - сказал он к Голубова. - Я давно уже думаю о сем и дошел вместе из
наилучшими административными умами в России к той мысли, которая здесь нужна як-найшвидше предотвратить беду.
- И чем же ты предотвратишь? o- перехватил старый Городинский
- Вот, - протянул дальше спокойно и почтенно сын, - я в настоящий момент скажу. Мне здаєть-ся, что, беда в том, что мужик живет не под законом, - его жизнь, его дияль-нисть не зрегулевани. А сие должно быть. Должна быть такая администрацийна си-стема, что не позволяла бы мужицтву качаться туда и сюда и в пустяках регламе-нтувала бы массовую работу: чтобы за плохое хозяйствование, за пьянство, за ругательство, за мошенництво, за нехождение к церкви, за неуважение к старшим и за всяких такие другая мужичья провинность было в настоящий момент наказание и, чтобы и наказание завсигди висело над мужиком, не позволяя ему отклоняться набок.
- Действительно? - спросил Марко. - 1 сие только мужику? А почему же, когда так, и не господину? Ведь и господа виноваты в том.
- Почему? - бойко обозвался Голубов. - Потому, что люди разделяются на две части - нет "стани" - нет, потому что сия вещь только послидок той или другой государственной системы, а я говорю о том, что есть послидком социально-экономических обстоятельств - разделяются на две части: образованных или тех, которые хозяйничают, и необразованных или тех, кто работают. Сие закон жизненен, и его ничего не сдвинет. И закон полностью правдив: на то, чтобы процвела культура, цивилизация, нужно, чтобы нерозвита масса давала свой мускульный труд. Но мы теперь видим, что эта масса пренебрегает своими обязанностями и тем вредит культуре. Должны, следовательно, предотвратить беду, присилува-вши ее.
- Я прибавлю еще один, -почав опять Иван Дмитриевич, - а именно то, что такая сис-тема имела бы еще и другой вес: она воспитывала бы массу в нужном направлении, ро-била бы из нее красивую дисциплинированную рабочую силу.
- То есть, - сказал Марко, - вы хотите воспитывать народ так, как воспитывают волы или кони?
- Почему нет? - совсем спокойно отказал Иван Дмитриевич. - Дарвин доказал, что закон для зверенышей и для людей один. Почему же нам систему воспитания зверей не -перенести на темную рабочую массу? Она же в подвиганию заранее цивилизации видог-рае такую же ролю, как рабочее животное в нашем хозяйстве.
- Нет, - озвавсь господин Городинский, - может, твоя система и красивая, но все ваши системы, - видели сие мы хорошо за последние времена, - ни к чему не дово-дять. Предпочитаю вжестаре крепостное право. То так система была! Система слухня-ности!
- Ах, папа, - ну кто же теперь может думать о крепостничестве? Сие теперь ди-кой Я говорю, что совсем отбросив те обветшалые формы, можно построить такую но-ву...
- Что она будет худшей от старухи? - прервал Марко. - Я не понимаю только одного; как может человек говорить о втором человеке, что ее можно виховува-ти как коня или волаи
- Я тоже этого не понимаю - послышался врасплох Катера нин голос. - Я соглашаюсь, что мужики не способны к такой жизни, как мы, образованные люди; но все же они - люди!.. Почему же, когда так, не вести их и на зарезание?
- Aаь, топ Оиеи! * Зачем так горячо? - отозвался, смеясь, брат. Заспо-койся, никто не будет мужики резать, а говорят только о том, чтобы сделать их здат-ними к работе на образованный класс, который дает всему порядок.
- И какое же право имеете вы сие делать? - пылко спиталася Екатерина и ее блестящие глаза стали еще более блестящи, а щеки так и зачервонилися. - Мужики также люди!
-таки же, как и так называемая интеллигенция! - прибавил Марко. - В этом я совсем соглашаюсь с вами, Катерино Дмитривно, и только мне кажется, что вы поми-ляетесь, считая народ не способным к культуре и просветительству. Я думаю, что про-стий народ, а слишком народ украинский, так же способный к высшей культуре, как и барский; класс. Что этому правда, потому много доводов
- Которых? - спросил Иван Дмитриевич.
Но хоть бы то, что народ дал много талантливых и даже гениальных людей, - Шевченко, например.
- Я ничего не читала Шевченкового, - ответила Екатерина, - Я только слышала, что есть такой хохлацкий поэт.
- Вы, однако, украинофил? - вскрикнул Голубов.
- Что такое украинофил? - спиталася Екатерина.
- Украинофилы, - ответил ей Голубов, - сие люди, которые хотят всех одеть в сви-ту, обути в дегтем измазанные сапоги и заставить всех разговаривать по-хохлацкому.
- И в дополнение, - доточил Иван Дмитриевич, - они сепаратисты, потому что бредят о гетманстве, о том, чтобы развалить Россию и из своей Хохландии сделать мужицкую республику.
- Вы немножко не так определили вещь, - засмеялся Марко. - Украинофилы, лучший ли сказать, - украинцы, сознательные своего "я", - сие люди, которые понимают что украинская, люд-
*Ах, мой Боже! (фравц.).

нисть, - или по-вашему хохли, - то не просто куча людей, которые живут на таком там месте, а сие есть один органическое целое, нация. Потом они понимают, что образование народных масс может быть только на национальной почве, и что национальный индивидум так же требует себе возможности обнаруживать свое "я", свой ду-ховний содержание, как и каждый другой. Через то они и заботятся, чтобы украинские массы просвещались родным языком, а вкраинска народность, чтобы приобрела возможность проявление-ляти свое "я". Одной из тех проявление есть, например, литература. Через то мы заботимся, чтобы викохувалось украинское писательство.
- Нет украинского языка - есть только жаргон, - остро ответил Голубов.
- Как хотите называйте, чем говорят миллионы народа, - сие одинаково. Важное не сие, а то, есть ли у этих миллионов желания обнаружить себя яко народность, нет ли. Когда есть и имеют они до того силу, - достаточно того. Тогда является литература.
- Где же она у вас? - аж вскрикнул Голубов. - Где ваши Тургеневи, Толстии, Пушкини? Это литература, и как же вы можете презирать ее и хотеть заводить какую-то другую?
- Мы вовсе не презираем ее, - ответил спокойно Марко, - наоборот, лю-бимо и уважаем этих высокоталантливых авторов, которые имеют почетное место между мировыми учителями, но сие не может помешать нам писать о своих потребностях, о своей жизни по-своему, потому что нам так лучше. Это больше, цилковитише удовлетворяет наши потребности, и через то мы так и делаем.
- И вы' думаете, что вы чего-то можете достичь? Вы!...- аж вскрикнул Голубов и весь покраснел.
- Я определен, что достигнем, - ответил Марко, силясь быть спокойным.
- Чего? -спитав Иван Дмитриевич. -, Чтобы развалилась Россия?
- Извиняйте, Иване Дмитриевичу, но мне кажется, что сей вопрос можно об-лишити. Мы действительно добиваемся, чтобы украинскому народу обеспеченно его права как нации, но от сего и до разваливания России еще очень далеко.
-та что это у вас такой нудный разговор зашел? - вскрикнул господин Городинский. - Давайте или вставать, или что, потому что уже, кажется, нам ничего не дадут! Виба-чайте!
Все восставали и пошли в сад. Голубов подскочил к Екатерине.
- Вашу руку!..
- Я не люблю ходить под руку, - отказала и.
- Как вам нравится ваш студент? Настоящий демагог, ему не плохо бы прикороччати языка.
- Я думаю, что каждый имеет право обнаруживать которые хочет взгляды.
- Ого! Но сие он и вас быстро повернет в свою веру!
- А вы очень добре, только не ко мне.
- О чем вы спорите? - спитавсь Иван Дмитриевич, что вместе из Мар-запятых нагнал их.
- И вот, - сказал Голубов, - Екатерина Дмитриевна обнаруживает прихи-льнисть к украинофилу.
- Расположения к украинофилу я не обнаруживаю, - сказала Катери-на покраснев - напротив, я очень желала бы, чтобы украинофилов вовсе не было.
- Почему? - спросил брат.
- Потому, что я люблю Россию, а ты говоришь, что украинофилы - сепаратисты. Я только сказала, что каждый может иметь такие мысли, которые захочет.
- Оприче тех, которые вредят государству! - авторитетно сказал брат.
- Надеюсь, Иване Дмитриевичу, что вы в этом деле не воплощена непо-мильнисть - спитавсь смеясь Марко. - И, как по правде, то я никакого вреда не вижу государству от того, что вкраинска народность будет развиваться так, как сама хочет; напротив...
- Но она не будет развиваться! - зло сказал Голубов. - ей сегодня не позволят!
- А на основании какого права? - спросил Марко.
- На основании права сильного!
- А! Ну, то в таком случае я скажу вам, что слово и мысль лучше подужуе, чем кулак и сабля. Я подожду того времени, когда мы сделаемся сильные, и тогда скажу вам, что вы говорите мне теперь.
- Никогда вы не будете дужии - вскрикнул Голубов.
V
За барским обедом Марко, промиж другими гостями, встретил Голубова да еще одного небольшого на рост панка в простенькому пиджачку, лет ЗО, но с лицом еще лет на десять.
- Федор карп Лирский, - сказали Марочные, знакомя его из запятых господина
"А! - подумал Марко, - очень интересно! Кажется, сие мужчина не той поро-ди, что все оци". Марко слышал, что Лирский ездил за границу, слушал лекции в каком-то чужеземному университете, а поп с учителем говорили, что он заводит школу.
Голубов, как обычно, тупцявся круг Екатерины, хоть и учитывала на его столько, сколько того требовала просто обыкновенность. Как занимали за стол, Марочные случилось сесть против Лирского, и он сейчас же начал разговор.
- Я слышал, что должны завести у себя в слободе школу? - спросил Марко.
- Ет! Имел, и не имею! - ответил тот.
- Почему? - спитавсь Марко, но господин Городинский прервал из одмо-вой;
- И лучше! На черта мужику и школа? Зачем развивать в нем такие инстинкты, как и у образованного человека?
- Полностью так! - безапелляционно сказал Иван Дмитриевич. - Хоть я ничего не имею против школы вообще, но народная школа не должна идти дальше Часословця и Псалтыря .
- Даже без Еванглия? - спросил Марко.
- Еванглие... - протянул Иван Дмитриевич. - Еванглие вещь такова, что можно всячину оттуда выводить, а сие вещь опасна... Вот Псалтырь... Не знаю, сказа-но ли там; "Начало премудрости - страх", но вот и важнейшее, чтобы мужики привыкали слушаться и бояться. Нет, нет! Без ваших натуральных историй и другого, сие - проказа.
- Сие мне немного напоминает вашего маршалка, - сказал Марко. - Я слышал, что в одной школе попечительница нацепила на стену географическую карту. Так он говорит: "Чортзна-що! Либерализм какой-то - карты на стенах висят!"
- И в самом деле! И либерализм! - вскрикнул старый господин Городинский, но Ма-рко уже не слушал его и снова удался со своим вопросом к Лирского.
- А мне один крестьянин хорошо рассказал, через что мужики безразличны к школе.
- А ну-ну, что сказал ваш философ в свите! - иронически сказал Голу-бов.
- Мой философ в свите сказал кое-что такое, что неплохо было бы найти его и философам в сурдутах. Он сказал, что школа вычитает школьника в семье, учит его згорда, пренебрежительно смотреть на своих людей, кида его на вторую работу и делает из его нечестного человека. Сие же правда!
- Может, и правда, но почему же сие так? - спросил Лирский.
- Потому что школа учит непонятным языком и говорит к ребенку чужими обидами. На Вкраини должна быть школа вкраинской, языком науки на Вкраини должен быть язык вкраинска.
- Я не думаю, чтобы сие было важно, - делал гримасу Лирский.
- Никакого украинского языка нет! - згукнув Голубов. - А когда они не понимают тот язык, который в их школе, то должны научиться.
- Вы сами себе противореччите, - ответил Марко. - Копны они ее не розу-миють, то из-за того, что употребляют другой, - следовательно, украинский язык есть!
Иван Дмитриевич начал доказывать, что когда правительство не признает какой язык, то и язык и не существует и должна исчезнуть. Начался общий спор. Марко дово-див, что основные принципы педагогии требуют в школе родного языка народа. Лир-ский упевняв, что сие узкий национализм.
- Покажите мне какое просвитну дело, которое могло бы делаться без нацио-нальной языка? - спросил Марко
Лирский соглашался, что такого дела в мире нет, но прав украинсь-кий языку дать не хотел.
Марко сел за стол, развернул "Дві московки" Левиць-кого и начал читать. Язык сразу удивил слушателей, которые никогда не слышали вкраинской книжку. Но все слушали очень внимательно, кроме солдата и парня в жакете, что все что-то шептали и наконец пошли из дома: им не нравилась мужицкая книжка. На их место пришло двое женщин и еще один старый мужчина.
- Ой Боже! Уже читают, а мы и не слышали! - отозвалась одна женщина.
- А не ходите поздно! - сказал дядя Федор и начал рассказывать, о чем читали и очень живописное рассказало содержание прочитанной части.
Началось чтение опять. Все слушали, как Василий вернулся домой, и трудно вздыхали, слышав его сказ о солдатской жизни. Потом смеялись из девушек, как они на ребят заглядывают, и даже начали целый разговор, прервав чтение, потому что от девушек и парней в книге слушатели перешли к своим девушкам и парням.
- Какие теперь девушки и парни? - говорила пылко и женщина, которая жалела, что опоздала. - Теперь такие: доделала ли, не доделала ли свое дело дома, а как время пришло, то кида и печеное и вареное и на улицу.
- Порозганяти бы те улицы! - сказал кто-то из мужчин.
- И оно улицы ничего, - озвавсь дядя Федор, - а те складки и ве-чорниці! Там они водку учатся пить, там девушки пьяные лежат такие, что за ноги хоть выволочи. А уже конечно - какая она честная выйдет, когда такое!
- Не так теперь стало, как вперед было. Теперь парень не хочет дома роби-ти, а все на шахту. На шахте он, ишь, заробе деньги и все и положе на себя - чо-боти себе купит за пятнадцать рублей, рубашку красную, то что, - а отцу, случайно, и ничего! Я, говорит, заработал, я и потратил! А придет домой - знай пьет и ди-вчат пиддурюе.
Марко начал читать дальше и слышал, как шепчут слушатели, пересказывая одно од-ному свои внимания о книжке и радуясь Ганниному и Василевому счастью.
С того времени Марко чуть ли не еженедельно и каждый праздник ходил в Корниеву дом читать книжки. Он прочитал Квитчину "Марусю", Гоголевого "Тараса Бульбу" в украинском переводе, кое-что из Шевченко, из Левицкого, несколько научно-популярных вещей и видел, как охотно слушают его крестьяне, как они совсем зви-кли к "полтавської мови"; как интересно, и грустно, и радостно за одним мероприятием слу-хали они о своей древности. Марко находил таких слушателей, что в его в душе просыпалось могучее желание - отдать себя всего такой деятельности, - нести мир и культуру в народ. Ему представлялись десятки, сотни людей, которые отдают себя тому делу, пишут книжки для народа, ширят их по селам или и; сами живут се-ред народу, знакомят его с писательством, с театром... Разожженная фантазия не имела впину - рисовала ему высокую народную культуру, такую высокую, как когда-то было у греков. Он пылко обещал отдать себя этой деятельности.
А затем другое начинало представляться ему. Начинало вспоминаться то, что он увидел теперь в народе. Народ и интеллигенция - два враждебных лагеря в его родном крае. Господин так долго господствовал над мужиком, так долго силкувавсь отличиться од его всякими способами, что народ и в благосклонной для его интеллигенции видит господина, врага. И тот взгляд, что имел народ на обмоскаленого длинным рядом истори-чних обстоятельств, очертевшего мужику господина, переносил он и на всякого интеллигента, хоть бы он, как Марко, и не одризнивсь от народа языком
...Господин господствовал - в древность своим правом, а теперь богатством, образованием. Мужик сие понимал и понимал, что господствовать лучше, чем быть под господством, - и мужик силкувавсь лезть в господа; а хоть не сам лез, так по крайней мере, выучив своего сына в школе, отдавал его в какие писарчата или в крамарчуки к городу, имея надежду, что тот вылезет в "пани". Примеры мужик видел и имел надежду. Видел, что господин более умен, более образован од его, и он привык уважать барский язык, барскую одежду за более высоких, лучших язык и одежду и перенимал их. Вот видкиля те "кохти ситцеви" на женщинах и девушках, те "жакетки" но "пальта" на парнях; вот видкиля то нази-вання своего языка мужичьей, а той, что говорили господа, барской. .звисно, все это проникалось по большей части не у самих господ, потому что с самими господами близкой знайомости мужик не имел, а в тех, кто стоял помиждо мужиком и господином. Сие были лакеи, горничные, экономические приказчики, и те, наконец, из своего братика, что уже хоть немного "напанились" - лавочники, трактирщики и мироеды. Можно понять, которое гектаром-рне было все то одолжено. "Панська" одежда, что пошили ее сельские портные, была просто невозможна - такая ненарядная, что аж гадкая; "панська" речь была еще гир-ша.
И вместе с языком, с одеждой падало и другое. Запускались старые обычаи, ломалась старая мораль, отношения промиждо девушками и парнями сделались плохие.
Марко вспоминал это все и много кое-чего другого, о чем он за последнее время отчасти довидавсь, и его веселчани воображения, его мечты должны были исчезать в темноте от этой некрасивой грустной действительности. Но тогда он вспоминал Корниеву семени, .дядька Фе-дора, Остапа, вспоминал их порыв к просветительству, их разговоры и начинал понимать, что под той позверховной корой, которой покрыто с точки зрения мужицтво, происходит культурный процесс, к которому не поприсмотрелась да и не хочет присматриваться интеллигенция. Бороться с темнотой, помогать этому культурному процессу и направлять его на пользу родному краевые - вот была повинность интеллигенции, тяжелая повинность, потому что на нее нужно было жертвы, и жертвы великои-, всей своей жизнью. И боясь спрашивал он себя: станет ли в его силы на такую жертву?
- Но должен стать! - говорил он сам себе решительно.
После "вигнання" за убеждения украинофилов из барского имения Марко живет в городе, принимает деятельное участие в работе кружка интеллигентов-культурников. Между тем у Екатерины, дочери Господина Го-родинского, состоялись изменения взглядов на народ, его роль в жизни общества. Эти мысли пробудил у нее Марко во время их разговоров. Она порывает с барским окружением и становится сельской учительницей. Тяж-ки условия труда народной учительницы приводят Екатерину к болезни. В тяжелом состоянии она опять зу-стричаеться с Марком. Невзирая на тяжелую болезнь, девушка отдастся силе любви. Но болезнь ро-бить свое: Екатерина умирает. Но, не ввиду тяжелых жизненных испытаний, Марко "...йшов вико-нувати то завещание, которое услышало из уст любимой, -виддавати себя труды ради высокой идеи: счастье, ведро-дження родного народу".
1890, с. Алексеевна.


Материал взят из ресурса:
http://www.donbaslit.skif.net/tvorchist/Grinchenko.php

prcorg.ru 60-й годовщине Победы ... Иван Крипякевич. Запор...